Хаас и Гибсон, двое из нападавших, пропивали в салуне полученные за "работу" деньги. Когда я слез с мула, уже стемнело, и на улицах почти никого не было, только напротив отеля кто-то остановился, оглядываясь, я вошел в салун. Хаас увидел меня первым.

- Гибсон! - голос его дрогнул. - Гибсон, погляди!

Гибсон оглянулся и потянулся за револьвером. Но я выстрелил первым, правда, не собираясь убивать. Ружье было заряжено крупной дробью, и я выстрелил в промежуток между ними - они стояли рядом. Оба упали, часть дроби попала в обоих.

Перепуганные, окровавленные, они лежали в опилках, которыми был посыпан пол.

- Я вам ничего не сделал, - сказал я, - но вы избили нас с отцом. На вашем месте я бы держался подальше от нашей фермы, а если отец умрет, пристрелю обоих. - Я направился к двери. Потом остановился и добавил: - Не вздумайте со мной шутить, пожалеете.

В то лето мне исполнилось пятнадцать лет.

Когда после этого случая я несколько раз по необходимости приезжал в город, люди сторонились меня. Большую часть времени я проводил в болотах у Серной реки, охотясь с ружьем и расставляя силки, исследуя местность вместе с индейцами кэндо. С тех пор за мной утвердилась репутация человека, с которым лучше не связываться. Все мамаши держали своих дочерей подальше от меня; даже мужчины предпочитали не иметь со мной дела.

Отец продолжал вести хозяйство, однако после удара дубинкой по голове так по-настоящему и не оправился. Может, дело было вовсе не в этом - просто он не смог здесь ничего добиться, не смог создать дом для своей семьи. В этом не было его вины, видимо, силы его покинули. После смерти мамы отец жил как бы по привычке, и я знал, что он долго не протянет.

Кейти Торн разбудила все эти воспоминания - они захлестнули меня: вот мама, взбивающая масло в деревянной миске, вот отец усталый возвращается домой... Я снова услыхал утренние трели птиц, всплеск рыбины в тихой воде, лай собаки, учуявшей енота лунной ночью...